 |
.. Нетерпеливый жест Ореста. Хорошо. Стучу, но это безнадежно. (Стучит...
А впрочем, не все ли равно? Говорят, что в девицах она прозывалась Октавией Барден, а значит, прозывается и теперь, потому что девкой она осталась во всех смыслах, за исключением невинности...
себя на родинеон слыл большим знатоком электричества, да и сейчас он постоянно возился спроводами, изоляторами и лейденскими банками, но поскольку дальше этого онне продвинулся и не полу..
Смотрите также:
Краткая хронология (основные даты) жизни и творчества Альбера Камю
Большая Советская Энциклопедия
Характер экзистенциализма в романе А. Камю «Чума»
Система философско-эстетических взглядов А. Камю
Понятия абсурда и бунта в творчестве Альбера Камю
Вы читаете «Бунтующий человек (Часть 1)», страница 1 (прочитано 0%)
«Actuelles. Хроника 1944 - 1948», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Бракосочетание в Типаса», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
I
ЧЕЛОВЕК БУНТУЮЩИЙ
Что же представляет собой человек бунтующий"? Это человек, говорящий "нет". Но, отрицая, он не отрекается: это человек, уже первым своим действием говорящий "да". Раб, всю жизнь исполнявший господские распоряжения, вдруг считает последнее из них неприемлемым. Каково же содержание его "нет'"?
"Нет" может, например, означать: "слишком долго я терпел", "до сих пор - так уж и быть, но дальше - хватит", "вы заходите слишком далеко" и еще: "есть предел, переступить который я вам не позволю" Вообще говоря, это "нет" утверждает существование границы. Та же идея предела обнаруживается в чувстве бунтаря, что другой "слишком много на себя берет", простирает свои права дальше границы, за которой лежит область суверенных прав, ставящих преграду всякому на них посягательству. Таким образом, порыв к бунту коренится одновременно и в решительном протесте против любого вмешательства, которое воспринимается как недопустимое, и в смутной убежденности бунтаря в своей правоте, а точнее, в его уверенности, что он "вправе делать то-то и то-то". Бунта не происходит, если нет такого чувства правоты. Вот почему взбунтовавшийся раб говорит разом и "да" и "нет". Вместе с упомянутой границей он утверждает все то, что неясно чувствует в себе самом и хочет сберечь. Он упрямо доказывает, что в нем есть нечто "стоящее" и оно нуждается в защите. Поработившему его порядку он противопоставляет своего рода право терпеть угнетение только до того предела, какой устанавливается им самим.
Вместе с отталкиванием чужеродного в любом бунте сразу происходит полное отождествление человека с определенной стороной его существа. Здесь скрытым образом вступает в игру ценностное суждение, и притом столь основательное, что оно помогает бунтарю выстоять среди опасностей. До сих пор он по крайней мере молчал, погрузившись в отчаяние, вынужденный терпеть любые условия, даже если считал их глубоко несправедливыми. Поскольку угнетаемый молчит, люди полагают, что он не рассуждает и ничего не хочет, а в некоторых случаях он и вправду ничего уже не желает. Отчаяние, как и абсурд, судит и желает всего вообще и ничего в частности. Его хорошо передает молчание Но как только угнетаемый заговорит, пусть даже он скажет "нет", это значит, что он желает и судит. Бунтарь делает круговой поворот. Он шел, погоняемый кнутом хозяина. А теперь встает перед ним лицом к лицу. Бунтовщик противопоставляет все, что для него ценно, всему, что таковым не является. Не всякая ценность обусловливает бунт, но всякое бунтарское движение молчаливо предполагает некую ценность. О ценности ли в данном случае идет речь?
В бунтарском порыве рождается пусть и неясное, но сознание: внезапное яркое чувство того, что в человеке есть нечто такое, с чем он может отождествить себя хотя бы на время. До сих пор раб реально не ощущал этой тождественности. До своего восстания он страдал от всевозможного гнета. Нередко бывало так, что он безропотно выполнял распоряжения куда более возмутительные, чем то последнее, которое вызвало бунт.
Тем временем:
... Разница в степени признания тут ни при
чем: я влюблен во всех этих славных серебряно-вековых ребятишек, от позднего
Фета до раннего Маяковского, решительно во всех, даже в какую-нибудь
трухлявую Марию Моравскую, даже в суконно-камвольного Оцупа. А в Гиппиус -
без памяти и по уши. Что до Саши Черного - то здесь приятельское отношение,
вместо дистанционного пиетета и обожания. Вместо влюбленности -
закадычность. И "близость и полное совпадение взглядов", как пишут в
коммюнике.
Все мои любимцы начала века все-таки серьезны и амбициозны (не исключая
и П. Потемкина). Когда случается у них у всех, по очереди, бывать в гостях,
замечаешь, что у каждого чего-нибудь нельзя. "Ни покурить, ни как следует
поддать", ни загнуть не-пур-да-дамный анекдот, ни поматериться. С башни Вяч.
Иванова не высморкаешься, на трюмо Мирры Лохвицкой не поблюешь.
А в компании Саши Черного все это можно: он несерьезен, в самом желчном
и наилучшем значении этого слова.
Когда читаешь его сверстников-антиподов, бываешь до того оглушен, что
не знаешь толком, "чего же ты хочешь". Хочется не то быть распростертым в
пыли, не то пускать пыль в глаза народам Европы; а потом в чем-нибудь
погрязнуть. Хочется во что-нибудь впасть, но непонятно во что, в детство, в
грех, в лучезарность или в идиотизм. Желание, наконец, чтоб тебя убили
резным голубым наличником и бросили твой труп в зарослях бересклета. И все
такое. А с Сашей Черным "хорошо сидеть под черной смородиной" ("объедаясь
ледяной простоквашею") или под кипарисом ("и есть индюшку с рисом"). И без
боязни изжоги, которую, я замечал, Саша Черный вызывает у многих
эзотерических простофиль.
Глядя на вошь, Рукавишников почесывает пузо, Кузмин - переносицу, Клюев
- чешет в затылке, Маяковский - в мошонке. У Саши Черного тоже свой
собственный зуд - но зуд подвздошный - приготовление к звучной и точно
адресованной харкотине.
Во всяком случае, четверть века назад, когда я ..
ресурс Альбер Камю (Albert Camus)
