 |
Она только сейчас поднялась с постели. Наша уличка старинная,узкая, Лизу нам отлично видно, а ей -- нас, и она это знает...
— Третий и последний? — переспросил отец Браун, серьезно глядя на собеседника.— Да, — сказал Войн. — Двое других умерли...
/> ..
Смотрите также:
Краткая хронология (основные даты) жизни и творчества Альбера Камю
Система философско-эстетических взглядов А. Камю
Понятия абсурда и бунта в творчестве Альбера Камю
Характер экзистенциализма в романе А. Камю «Чума»
Вы читаете «Бракосочетание в Типаса», страница 1 (прочитано 0%)
«Actuelles. Хроника 1944 - 1948», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Весной в Типаса обитают боги, и боги говорят на языке солнца
и запаха
полыни, моря, закованного в серебряные латы, синего, без отбелей,
неба,
руин, утопающих в цветах, и кипени света на грудах камней. В иные
часы все
вокруг черно от слепящего солнца. Глаза тщетно пытаются уловить что-нибудь,
кроме дрожащих на ресницах капелек света и красок. От густого
запаха
ароматических трав, который стоит в знойном воздухе, першит в горле
и нечем
дышать. Я едва различаю черную громаду Шенуа, который
вырастает из
окружающих селение холмов и тяжелой, уверенной поступью спускается к
морю.
Мы едем через селение, откуда уже видна бухта. Мы
вступаем в
желто-синий мир, где нас встречает, как вздох, терпкий аромат, который
летом
издает земля в Алжире. Повсюду из-за стен вилл выглядывают буген-вилеи;
в
садах -- еще бледные кетмии, которые скоро станут пурпурными, и море
чайных
роз, пенящихся, как взбитые сливки, в обрамлении нежно-лиловых
ирисов на
длинных стеблях. Каждый камень излучает тепло. Когда мы выходим из
автобуса,
сверкающего, как начищенная золотая пуговица, мясники в своих
красных
машинах, как обычно по утрам, объезжают селение, сзывая жителей
гудками
сирен.
Слева от порта лестница из каменных плит, не скрепленных
цементом,
ведет к руинам через заросли дрока и мастиковых деревьев. Дорога
проходит
мимо маленького маяка и теряется в полях. От самого подножия
этого маяка
какие-то большие мясистые растения с фиолетовыми, желтыми и красными
цветами
спускаются к первым скалам, которые море целует взасос. Мы стоим на
солнце,
обдуваемые легким ветром, который касается холодком одной стороны лица,
и
смотрим, как с неба нисходит свет и море, без единой морщинки,
улыбается
своей белозубой улыбкой. Прежде чем вступить в царство руин, мы в
последний
раз созерцаем пейзаж, как сторонние зрители.
Едва мы делаем несколько шагов, полынь берет нас за горло.
Повсюду,
насколько хватает глаз, ее серые волосы покрывают руины. От зноя
в ней
бродят соки, и кажется, на всем свете от земли к солнцу поднимается
крепкий
хмель, от которого пьянеет и шатается небо. Мы идем навстречу
любви и
желанию. Мы не ищем поучений, проникнутых горькой философией, которых
обычно
ждут от всего величественного. Все, кроме солнца, поцелуев и диких
запахов,
кажется нам пустым. Что до меня, я не стремлюсь бывать здесь в
одиночестве.
Часто я приезжал сюда с теми, кого любил, и я читал в их
чертах светлую
улыбку, которой здесь озаряется лик любви.
Тем временем:
... Нынешний год хорош уже тем, что, какие бы потери ни ждали нас в этом году, он не будет хуже, чем прошлый год, или 1944-й, или начало зимы и весна 1945-го. То были урожайные годы по части потерь.
Когда мы встречали этот год в Сан-Вэлли, Айдахо, с шампанским, купленным в складчину, кто-то затеял игру, состоявшую в том, что нужно было проползать на спине под натянутой веревкой или под деревянной палкой так, чтобы не коснуться ее животом, носом, шнурами тирольской куртки или еще чем-нибудь. Я сидел в уголке с мисс Ингрид Бергман, попивая складчинное шампанское, и я сказал ей: «Дочка, этот год будет худшим из худших». (Эпитеты опускаются.) Мисс Бергман спросила, почему я так думаю. Для нее пока все годы были хорошими, и ей трудно было со мной согласиться. Я сказал, что недостаточный запас слов и плохая дикция мешают мне объяснить подробнее, но есть много разрозненных примет, которые не предвещают ничего хорошего, а это зрелище богачей и весельчаков, ползающих не то под палкой, не то под натянутой веревкой, еще укрепляет мои дурные предчувствия. На том мы и покончили.
Итак, эта книга впервые вышла в свет в 1929 году, в тот самый день, когда разразился крах на нью-йоркской бирже. Иллюстрированное издание должно появиться нынешней осенью. За это время умер Скотт Фицджеральд, умер Том Вулф, умер Джим Джойс (чудесный товарищ, непохожий на официального Джойса, выдуманного биографами, тот, что однажды в подпитии спросил меня, не кажутся ли мне его книги чересчур провинциальными); умер Джон Бишоп, умер Макс Перкинс. Умерло и много таких, кому следовало умереть; одни повисли кверху ногами у какой-нибудь бензоколонки в Милане, других повесили, худо ли, хорошо ли, в разбомбленных немецких городах. А сколько умерло безвестных, безымянных, и часто очень любивших жизнь.
Называется эта книга «Прощай, оружие!», а кроме первых трех лет после того, как она была написана, в мире почти все время где-нибудь да идет война. Многих тогда удивляло — почему этот человек так занят и поглощен мыслями о войне, но теперь, после 1933 года, быть может, даже им стало понятно, почему писатель не может оставаться равнодушным к тому непрекращающемуся наглому, смертоубийственному, грязному преступлению, которое представляет собой война...
ресурс Альбер Камю (Albert Camus)
